junk of the heart

Нетриумфальное возвращение.

И вот очередная чашка чая заканчивается, а твои пальцы нелепо застыли над вовсе не романтичной, а вполне обыденной клавиатурой, понуждая затопить свою всеобъемлющую неуверенность и, черт возьми, написать уже что-нибудь.
Лень, абсолютная опустошенность, разрозненность мыслей и начинающийся пробуждаться во мне нигилизм начисто отбили мое желание писать здесь что-либо в последнее время. С трудом существуя, именно существуя, а не живя, от понедельника к пятнице, все мои потребности направлены лишь на самую низменность и обязанность выполнения того, что, черт возьми, от меня требуют.
На протяжении конца прошлого года и вполне ортодоксальное начало этого во мне просыпается странное чувство. Я не вижу смысла ни в чем. Я не вижу смысла в бестолковом вбивании знаний в моем образовательным учреждении, не вижу смысла в связывании себя какими-либо межличностыми взаимоотношениями, не вижу смысла в осуждении того, что, по сути,
никогда не изменится и даже не шелохнется в направлениям к изменению от моего мнения. Все имена, названия, прозвища, я нахожу нелепыми, а существование окружающих бессмысленными и убогими в своем низменном существовании, наполненным возвеличивания своих кумиров и возложения на пьедестал ценностей, почерпнутых из интернета. Даже родители зачастую внушают мне отвращение; изо всех сил стараясь подавить это, я лишь еще более унижаю их в своих глазах. В последнее время я, словно избитый волнами жизни мирской обыватель, имеющий нездоровую тягу к алкоголю и не менее нездоровую привязанность к альтруистическим побуждениям, словно герой, сошедший со страниц подлинного мастерства эпохи джаза, стараюсь не связывать себя крепкими узами дружбы — дружа с кем-либо, я выкладываюсь до конца, но вскоре дружба зачастую трансформируется в глухое раздражение, а затем и вовсе в тупую обязанность, которую ты волочешь железным кандалом в виде слепых моральных обязательств и немого “ну это же твой друг, в конце концов” в течение всей своей жизни.
Бывает, меня часто осуждают за черствость. За нежелание страдать тогда, когда это кажется естественным, за нежелание плакать и заламывать руки в худшие, по мнению окружающих, моменты жизни, за нежелание и отторжение “моментных молитв” — молитв, призывающих нечто наверху к улучшению и уютному, словно телевизионное преображение квартиры, своей собственной жизни, молитв, призывающих не столько к богу, сколько к самому себе и своим собственным силам.
Что же остается мне? Не поддаваться ощущению собственной никчемности, тем самым проявляя себя в жизни с не самых худших сторон, попутно объясняя свое бессилие во многих вопросах чертой человека исконного “широкой души”.

Виток в бесконечность

Ты приходишь домой, устало садишься за компьютер. Ты высидел очередной день на учебе. Очередной день из целой череды голосов, запахов, необъяснимого раздражения на чей-то веселый смех, беспричинной необъятной ненависти по отношению к чьему-то лицу, непреодолимого отвращения ко всему происходящему, к запаху готовящегося обеда из столовой, к шуму голосов и сливающегося всего этого в единое мерзкое облако, кипятящегося на медленном огне всеобщей ненависти и готовящегося взорваться на мириады капель злости.
И убивает даже не необходимость рутины, а ее неизбежность, которая вселяет в тебя страх, злость и неуверенность. Изо дня в день, из года в год, из жизни в жизнь. Ты понимаешь, что так будет всегда, всю твою жизнь в погоне за ее навязанным идеалом, что в старости ты будешь утомленно вздыхать и потирать ноющие суставы, думая о всей пустоте и никчемности твоей жизни. Это как огромная спираль жизни, конец которой бесконечен в своей скоротечности.

И снова немного о семье

Что может на свете что-то более убожественнее, омерзительнее, унизительнее и бессмысленнее, чем семейные обеды? Под благополучной личиной сближения семьи и родственных кровей, они создают эти кровососущие сборища в тщетных и жадных попытках удовлетворить свою алчущее, исходящее нездоровой похотью любопытство о чужих семьях, где ты невольно ощущаешь себя Фаустом, попавшим на Вальпургиеву ночь; в слепящей надежде выведать все самые грязные и интереснейшие, на их взгляд, сплетни своих же родных людей, они проявляют сомнительное остроумие, пряча легкую недоброжелательность и безмерное любопытство за серьезную дружескую обеспокоенность твоими проблемами.
А эти моменты, когда твои родители орут на тебя при гостях и твоих друзьях, столь благородно выплескивая на своем отпрыске все неудачи на работе, неурядицы в обществе, словно намереваясь наказать тебя за свою же собственную ничтожность и абсолютную недееспособность в решении конфликтов, желая почувствовать себя неукротимыми Наполеоном и Петром 1 в окружении нерадивых послов, принесших дурную весть, в безуспешных и жалких со стороны попытках показать себя сверх-родителями, родителями, которые настолько яро заботятся о своих бесценных чадах, что готовы орать с пеной изо рта и яростью жалкого импотента на брачном ложе на них в присутствие абсолютно чуждых семейству людей.
Семья — это хорошо, иногда даже это бывает занятно, но не тогда, когда родители превышают свои полномочия в бесцельных попытках показать себя с лучшей стороны и доказать скорее самим себе, нежели чем другим, свою неподражаемую способность в воспитании собственных детей, в эффективности и гениальности которой, как они считают, должны убедиться еще многие.

Дефицит личностей

Если бы знали окружающие, как меня повергают в беспросветную тоску их громогласные в своей ничтожности заявления о собственной индивидуальности и личностной уникальности в первозданной красоте их душевной красоты; если бы они имели хотя бы отдаленное понятие о моем мнении по поводу их безуспешных попыток казаться вечно умнее и лучше других, их непоколебимая уверенность в своей сверхчеловечности, их неприкрытое тщеславие видения себя этаким фундаментом человеческой добротели, олицетворением самих себя как лучших образчиков человеческих качеств, их параноидальный страх выдать свое невежество от какой-либо отрасли деятельности до глубинных познаний философских дебрей величайших; то, как они с легкостью рассуждают о теории эволюции Спенсера и так же беспечно переключаются, по одной незримой кнопке пульта на последние сплетни из жизни голливудских знаменитостей, то, как каждую мою попытку высказать свое собственное мнение, отличное от мнения огромной толпы этих индивидуумов, они немедленно воспринимают как вызов своему собственному интеллекту и помечают мое мнение под ярлыком “выделывания”. Каждое слово, отличное от повседневной обыденности серого сумрака, они, эти низшие члены интеллектуальной касты, воспринимают брошенной перчаткой своему неглубокому образованию вкупе с услышанными парой тройкой фраз в обществе и вычитанными из книг с умными названиями.
Они — это те, которые предоставляют тебе свободу выбора профессии и насмешливо отвергающие твою давнюю мечту, одним лишь движением пальцев перетертывающие твое уже вполне устойчивое желание, которое отличается от их маргинальных устоев, основанных на выборе своего призвания лишь по количеству денег им приносящих: они — это те, кто превращают гипотетическую мечту твоей жизни заниматься тем делом, которое даже не сможет называться работой ввиду радости, тебе доставляющей; им и невдомек, что человек может выбирать что-то, основываясь лишь на собственном желании и тягой к улучшению этого дерьмового мира к чему-то лучшему, они хотят насильно всучить тебе то, за что ты всю жизнь будешь расплачиваться в грязной конторе в кипе пыльных бумаг и ненавистных сослуживцев, и все ради солидной стопки банкнот раз в месяц. Они не в состоянии понять, что ты можешь хотеть выбрать свой жизненный путь только из любви к своему делу, а не гоняясь за материальными ценностями и теплым местечком в обществе.
Они окружают нас везде; они — это те, которые говорят, что не зависят от общественного мнения и тратящие два часа на примерку наряда, они — это те, которые в своих личностных недостатках обвиняют родителей и злосчастные карты судьбы, но никак не самих себя.
Они — это те, которые считают себя личностями, являясь на самом деле скучными индивидуумами, чем, собственно, гордиться нечем, ибо мы все — индивидуумы, и лишь немногие, очень немногие из нас способны со временем стать Личностями, ибо личность неразрывно связана с поступками, а у нас нет поступков, у нас есть только слова.
В нас есть любовь, но мы лишены сострадания, у нас есть тщеславие, но нет гордости, — это, вероятно, и есть самое грустное. Наш век действительно почти лишен личностей, это — одно из многих, за что будут расплачиваться следующие поколения.

Мечта

Абсолютная, беспросветная, абсурдная глупость окружающих меня людей вкупе с затейливо сложившимися хитросплетениями в виде навешенных на меня, как на огромный ржавый гвоздь, безмерных и нескончаемых обязательств, подхлестывают мое и без того огромное желание бросить все к чертям и тихо, незаметно исчезнуть, — нет, не покончить с собой, а как и подобает здравомыслящему человеку с еще оставшееся толикой разума, спокойно стереть свое пребывание со сложившихся синих синапсов мозга моих знакомых и незаметно скрыться в прохладной сладостной тишине от людских глаз.
Я воображаю себя в небольшом глинобитном доме где-нибудь на Бали — там, где цивилизация с ее шумной прямотой и возникающим вопросом, можно ли назвать ее цивилизацией вообще, еще не добралась своими огромными цепкими лапами, и доберется еще очень не скоро.
Воображаю себя — полулежу на раскрытом “лейзи-бое”, покрытым цветастыми коврами, заботливо сшитыми местными чернокожими матронами с пышными формами и белозубой улыбкой, — скрытая от городского шума, от толп потных и усталых от жизни людей в метро в душном зное надвигающегося июля, мысли которых отдаленно витают в скользких мрачноватых лабиринтах житейской сутолки надвигающейся ренты за квартиру, — избавленная от карьерных успехов, утомительных рассказов своим домочадцам о якобы забавных случаях на работе, вызывающих разве что отдаленный намек на слабую, безжизненную улыбку у родных, — избавленная от надежды, желаний, соперничества, людской ограниченности, от долгих нудных телефонных разговоров с последовательными “ну давай” в конце, с людьми, которые ничего для меня не значат, от этих бесконечных визжаний “ах, какая я толстая”, от интернета, от новостей, — окруженная лишь услужливыми чернокожими боями с карминовыми пухлыми губами, деловито пододвигающими бокалы с дайкири в мою сторону, неведомо и незримо опускаясь к покрытому темной скользкой тиной из людских разочарований и надежд — естественному океану своей смерти, уже раскрывающему свои огромные темные крылья навстречу любому желающему.
Много таких мест на белом свете —Акапулько, Бора-Бора, Гонолулу, одинокие острова Карибского моря, — там, где подлинное наслаждение жизнью и кредо “carpe diem” — лови момент — стало смыслом и укладом человеческого существования, там, где люди ценят каждое мгновение своей жизни, наполненное томными вечерами в кругу океанских брызг, кроваво-янтарными закатами, мрачноватыми тенями ночного неба — умело размазанные краски спящего моря и гиацинты в спешно спешащих навстречу прохладных, влажных сумерках.

У тебя просто нет времени

Каждый день мы слышим сотни, нет, тысячи, миллионы, миллиарды слов. Они плотным капканом окружают нас повсюду — по громогласному телевизору, по шипящему радио, из уст известных и не известных нам людей, в метро, на улице, среди шумливых незнакомцев, дома, перевариваясь у вас в голове в конце дня и создавая огромную, клейкую и труднораздираемую массу словосочетаний и предложений. Мир оглох от бесполезных слов.
Почти так же часто мы слышим фразу “У меня нет времени”. Какой слышим, мы и сами произносит ее чаще, чем пьем чай, воровато глядя исподлобья на обвинителя, мрачно поджав губы, а все потому, что это ложь. Ложь, стоящая не более, чем эксклюзивный экземпляр библии из особняка Хью Хефнера, обшитый аляповатыми бриллиантами. “У меня нет времени”, — на все твои расспросы человека о том, почему он выглядит так, словно по нему два раза проехался самосвал, а потом кое-кто хорошенько огрел его лопатой в три захода. “Не было времени”, — смущенно оправдывается муж, у которого ушла жена. “Не было времени”, — раздраженно бурчит студент, щеголяющий с двумя хвостами из пересдач, — это именно тот, кого ты привык видеть в ночных клубах и недорогих кофейнях, вальяжно развалившегося на диванных подушках в обнимку с девицами сомнительной красоты. Но почему у тех, кто, с такой граничащей с маниакальностью настойчивостью повторяет эту фразу, времени преспокойно хватает на бесконечное раскуривание дешевых вонючих сигарет, отравляющих всех вокруг и на ежедневное просирание ткани своих брюк на заднице на одноразовые фильмы по ТВ и на желчные, почти блюющие своей ядовитостью и мнимым сарказмом с легким налетом цинизма, почерпнутыми из кропотливого просмотра доктора хауса, комментарии под тошнотворными видео? У тебя нет времени? Ты разогреваешь полуфабрикат в микроволновке, как громко кричит упаковка, ровно 6 минут, чтобы сэкономить время и время своей никчемной жизни, а потом три часа сидишь в контакте, перелистывая новостную ленту и неловко чертыхаясь, когда лапша попадает в клавиатуру? Ты понуро признаешься, что у тебя нет времени, — ты ли это, некоторое время назад не моргнув глазом провел добрых 20 минут за выбором фильтра в инстаграме? У тебя нет времени, чтобы выучить несколько иностранных слов в день, и ты ли это — непрерывно следящий за контактом объекта своих воздыханий, и относящий каждое невпопад оброненное слово на свой счет? Да и зачем это тебе — тебя ведь мало что должно волновать, кроме того, что непосредственно тебе нужно. Тебя непременно нужно заставить что-то делать, что-то большее, нежели чем картинки из блогов с “Dream it. Wish it. Do it” на фоне калифорнийского заката, потому что сам ты слишком сильно занят — занят телевидением, едой и компьютером, ведь у тебя просто нет времени на всякую чепуху вроде чтения, здоровья, саморазвития? Что, как вы сказали, повторите последнее слово? Само.. что? Но я пожалею тебя, роковая жертва обстоятельств и заложник современных технологий, ведь тебя так легко, как ты думаешь, понять, — я с удовольствием расскажу тебе, как смотивировать себя на совершение чего-то глобального, масштабного, да хотя бы начиная самого с себя. Ты действительно хочешь узнать, как это сделать? Да никак, оставайся в жопе, неудачник, и не забудь принести мне латте с двумя кусочками сахара.

Поколение грусти

Обычный школьник, скажем, первоклассник, приходит домой после школы и, удовлетворенно вздохнув и пробормотав про себя отборный мат зека с двумя судимостями, садится перед телевизором и начинает смотреть программу, где снимаются отдаленные пародии на актеров и те, над которыми первоклассник смеется особенно сильно. Это — изображение двух русских туристов в Турции, или каком-нибудь другом осемененном русским быдлом туристическом уголке с дешевыми сувенирами в кишащими нищими кварталами и пахучими специями в грязных забегаловках стране. Два туриста звучно кричат “Тагил” на камеру и пьяно размахивают полупустыми бутылками из-под пива. Первоклассник исступленно смеется, и смеется потому, что инстинктивно чувствует, что он должен над этим смеяться. Завтра он пойдет в школу и попробует незрелым голосом семилетнего мальчишки воспроизвести точно такой же рык в кругу притихших от интереса одноклассников, которые, в свою очередь, попытаются донести эту ценную информацию и для других своих товарищей.
Так получилось, что мое детство прошло незаметно. Незаметно так же, как наркоманы Павлики и прочие ему подобные бесшумно, словно робкие дальние родственники приютились в квартирах своих властных родичей. Бесшумно, незаметно, даже несколько робко они претворяются в нашу жизнь из экранов пыльных мониторов, словно девочка из “Звонка” и, вытесняя и навязывая фальшивые ценности населению, постепенно заменяют детство поколению двадцать первого века.
Так получилось, что нерушимыми монолитами, поистине каменными глыбами моего детства были сказки Астрид Лингред, Ливановский Карлсон из забавного мультфильма, произведения Андерсона, Памела Треверс с ее Мэри Поппинс, смешные стишки Агнии Барто и Остера, вкладыши жвачек за рубль и карточки с покемонами, которыми я доложила больше, чем Иисус со своим пресловутым святым Граалем. Так получилось, что мир и обстоятельства неосознанно меня пощадили — я не наблюдала распад союза в сознательном возрасте, я не замирала с застывшим сердцем 11 сентября, я не охала и ахала над Норд Остом, потому что мои родители на протяжении всего моего детства осознанно старались оградить меня от всего жизненного дерьма — от денег, от своей работы, от природных катаклизмов, от террора, от гребанного интернета, в конце концов. Это — одна из тех вещей, за которые я несказанно им благодарна.
Современный ребенок не тешится понятием духовных и непреходящих, как бы затасканно это ни звучало, ценностей: ему нужно зрелище. Зрелище, приправленное как можно большей щепоткой жестокости, денег и разврата, на который можно было бы поглазеть, раскрыв глаза и широко открыв рот.
Мне несколько жалко современное поколение за то, что оно не имеет в своих ограниченных со знаниях того, что нельзя было ни измерить деньгами. Ремарк когда-то сказал, что все дешево то, что можно купить за деньги. Мне жутко жалко современных детей, которые никогда не поймут, что когда-то листик от клена был дороже пятитысячной купюры, мне жалко их за то, что они пускают корни у компьютера и так медленно, но верно прожигают и продалбывают каждый день своей жизни. Мне жалко их за то, что они родились в эпоху, когда в среднем компьютерная игра стоит 300 рублей, а хорошая книга — больше 400. Мне жалко за то, что они не знают, что такое дружба без корысти. Мне жалко, и несколько даже смешно, когда 11-летние девочки прощаются друг с другом, манерно целуя воздух у щек своих так называемых подруг. Мне жалко их за то, что они родились в эпоху, когда родителям похер на своих детей больше, чем детям похер на своих родителей. Мне жалко современных детей так же и за то, что они имеют жгуче-горькую ненависть ко всему вокруг, не имея на то причин. Мне жалко их за то, что в 12 они считают, что знают, что такое любовь, а к 13 думают, что знают, что такое жизнь. Мне жалко их за то, что они живут в эпоху легкодоступного контента. Мне жалко их за то, что телевизор и интернет заменяют им родителей, а родители заменяют им настоящие ценности и даже не пытаются им объяснить, что когда последнее дерево будет вырублено и будет съедена последняя рыба, мы не сможем съесть деньги.
Помимо детей, которые все еще в своей невинной оболочке детства могут смекнуть, что не все в этом мире держится на деньгах и власти, а те, кто стоят сверху, живут только за счет нас и стоят на наших спинах, есть абсолютно невменяемые долбоебы, которые двигателем вселенной все еще видят деньги и власть, к которой будут стремиться в течение всей своей нелепой, никчемной жизни, а, поняв, что они откровенные неудачники к полтиннику, забьют на все стальной болт и медленно начнут скатываться по еще большей наклонной, не забывая боготворить вышестоящих и плеваться желчью среднего класса, упорно не желающего скатываться к пролетарским люмпенам и отчаянно цепляющимся за кромку своей социальной структуры, в сторону низших. Таким не стоит ничего объяснять - почему тебя должна коробить жизнь каких-то ссанных неудачников, которые, блистая сомнительной популярностью в школе, спиваются к 25 годам и живут на пенсионные выплаты родителей и сдачей крови от времени к времени? Насри, насри на них, насри на их судьбы, и беги, как кошка бежит от разъяренного пса, как наркобарон от властей и как крупный предприниматель от долгов.
Как-то ко мне подошла девочка, вероятно, класса из 7-ого. Дыша апельсиновой жвачкой и глупо хлопая неумело накрашенными ресницами, она снисходительно поинтересовалась у меня, будто взрослая у умственно отсталого ребенка, есть ли у меня дача на Рублевке. Так вот. Я просто вежливо послала ее нахер. Как бы это ни было прискорбно, но некоторых из поколения, взращенного на MTV, и с родителями, отчаянно карабкающимися к годам молодости с помощью пластических операций и овощных диет, и отдающими своих пятилетних детей в модельные агенства, уже не спасти. Такое оно — поколение 21 века.

Мы все сделаны из слез

Иногда слезы начинают литься неожиданно; словно бы взявшись ниоткуда, они теплыми солоноватыми ручейками стекают по лицу, спускаясь все дальше и дальше, но подсознательно ты знаешь их причину, знаешь то, что сподвигнуло твой слезный секрет выдавить из себя столь нелестные проявления обуревавших эмоций.
“Что-то случилось?” — спрашивают у тебя еще о ни о чем не подозревающие окружающие, и ты немедленно утираешь слезы рукавом или безуспешно пытаешься вдавить их обратно, больно закатив глаза назад и опрокинув в шею. Но не потому, что люди могут ошибочно принять твои слезы за проявление слабости, не потому, что они начнут немелдля допытываться о причине их появления, ехидно намекая на некую неразделенную любовь или строя всевозможные нелепые догадки; не потому, что они сочтут тебя человеком, столь бурно проявлющим свои эмоции, не опасаясь реакции толпы, а потому, что они просто не поймут. Не поймут, что сподвигнуло тебя внезапно расплакаться — это могут быть простые короткие мокрые дорожки или же целая лавина обуревавших тебя эмоций и внезапно нахлынувших воспоминаний, сплетящихся в прозрачный клубок влаги. Они не поймут тебя, потому что плачешь ты по непонятной им причине; не поймут, потому что сочтут тебя неконтролирующим свои чувства и эмоции истериком; не поймут, потому что единственными причинами для слез для них являются треволнения сердца или неприятности с родителями или друзьями; не поймут, потому что сами не плачут, а соответственно, не способны примерить на себя личину сострадания.
Ты яро пытаешься восстановить голос в обычный, угодный для окружающих тембр, а внезапное появление насморка охарактеризовать как признак невесть откуда взявшейся простуды, попутно незаметно вытирая глаза, чтобы не осталось красных отметин.
В такие моменты я больше всего на свете, больше всех материальных благ желаю, чтобы рядом со мной всегда был человек, который мог понять мои внезапно появившиеся слезы. Он не стал бы с фальшиво состроенной миной сострадания и участливости интересоваться о причине моей плаксивости, он не стал бы толкать нелепые речи, угощая тебя своей непременной жизненной философией и мудростью, — он бы просто протянул бумажный платок и стерпел бы окончание бури.
Он бы понял, что плачу я не из-за бытовых ссор с родителями с последующими истериками и сердито-виноватыми извинениям, не из-за плохой отметки, которая интересует меня так же, как сбор на лечение средств больных людей от мамаш, беременность которых непременно сопровождалась глотками из холодной бутылки яги и несколькими затяжек Честерфилда, не из-за неразделенной любви из параллельного класса с последующими томными вздохами на профиль сего объекта и нелепыми стишками, а плачу просто потому, что мне это нужно. Порою необходимость выплакаться для меня важнее солнца для растения, важнее воды для рыбы, и даже важнее дешевого патриотизма и льстиво-мнимой гордости за свою родину для гопника. Мои слезы вызваны не одним фактором, а сразу тонким хитросплетением некоторых — а быть это может и ссоры с родителями, и голод в Африке, и несправедливость мира, душисто приправленная осознанием того, что нет никого, ни единой души на свете, которая в состоянии понять мои внезапно нахлынувшие слезы. Но также осознание того, что для всех окружающих людей любая причина появления слез, не касаящаяся даже отдаленным боком меня или их, то, что не имеет к ним ни малейшего отношения, и то, что я смею тратить драгоценные проявления своего сострадания к тому, что дальше от меня, чем Россия от Австралии, непонятно и вызывает некоторое непонимание с долей откровенного холодного презрения, заставляет меня ненавидеть их еще больше. “Не относится к тебе? Так зачем же ты плачешь, дура?” — откровенно говорят их лица, а руки услужливо подают коробку с влажными салфетками.

Эти неловкие моменты, когда кто-то звонит тебе по телефону и сообщает, что кто-то попал в аварию, сломал ногу, провалил экзамен, развелся, умер, смертельно заболел, обанкротился.Ты мучительно сжимаешь трубку в напряженной тишине, чувствуя, что тебе нужно что-то сказать, дабы не прослыть черствым сухарем, почти физически ощущаешь, как собеседник нетерпеливо затаил дыхание, словно бы не собираясь дышать до тех пор, пока ты не произнесешь слова сожаления. Ранее холодная трубка стремительно взмокает под твоей вспотевшей рукой, и тут ты с трудом выдавливаешь из себя нечто вроде “какой ужас”, слыша, как облегченно вздохнул собеседник, словно внезапно ты, умирающий, подал признаки чувства; далее вы говорите об одном и том же, но оба осознаете, что вам настолько плевать, настолько все равно на произошедшее, что вам ни во что бы то ни стало приходится продолжать разговор.
К чему вообще слова, к чему сожаление? Сожаление о чужом горе напоминает сострадание к умершему в своей бесполезности, бессмысленности и бессознательности.
Есть несколько видов сострадания к ближнему. Первое — это сострадание, напоминающее нетерпимость сердца, стремящегося поскорее избавиться, выплюнуть свое обязательство сожаления к чужому горю в коконе моральных и этических норм, надуманных и навязанных обществом, дабы воздвигнуть нерушимую стену спокойствия при виде чужих страданий. Да и
вообще, что такое мораль? Этическое учение для слабаков и неудачников, навязанное теми, кто сам далек от морали, как Земля от Юпитера. Второе — это сострадание, на которое способны далеко не все из современного общества: оно исконно идет от сердца и толкает человека на самые необдуманные поступки; оно сплетает и напрочь привязывает человека к своему сострадательному горбу, не давая человеку вздохнуть от навалившихся от него обязательств, вызванных состраданием и сожалением. Такое сострадание не терпит малодушия и равнодушных сантиментов; оно действительно побуждает человека к действиям. Третье же сострадание настолько обыденно, настолько неотделимо от современного мира, что даже не требует особого внимания: оно направлено лишь на повышение собственного имиджа, собственного ничтожного авторитета и поднятия планки несуществующего для таких людей чувства собственного достоинства; с каким трепетом и ожидания лучшей жизни на сморщенных лицах старушек из провинций горят лучи надежде при извещении о том, что такой-то человек, видный деятель русской эстрады или восходящая звезда на политической арене раздаривают несчастным сироткам дорогостоящие лекарства из Германии и всевозможные, набитые поролоном игрушки, которыми эти же самые сироты, несчастные дети сложившихся обстоятельств и людского жестокости, граничащей со скотством, так обделены; какое чувство собственно ничтожности вкупе с почти экзальтированным ощущением благородности всего человеческого рода возникает об известии о филантропической деятельности голливудских звезд, направленных на уменьшение страданий в Африке, где бедные малютки — что нам прекрасно известно — умирают каждую минуту, и мы, ленивые задницы, просиживаем на своих мягких диванах, имея в главных своих проблемах медленный интернет с медленно грузящейся порнухой и остывшую колу. Ведь мы должны ценить каждую минуту своего существования и благодарить несуществующего бога за то, что не родились на жарком континенте, давясь едой под злобные окрики родителей о своем небывалом везении.
Молодой студент, сидящий у одра смертельно больной, но такой богатой старухи — у кого же сейчас возникнут мысли о его истинном, бескорыстном сострадании; двоечник, ходящий к своему больному учителю для ободрения страждущего человеческого общества; у кого могут возникнуть хотя бы отдаленная, вникающая незримым блеском разума мысль о том, что здесь присутствует истинное сострадание?
Как это бы ни было грустно, но мы портимся, уже испортились, тем самым испортив мир, в котором, увы, уже не осталось ни малейшего места для сострадания. Сострадание сейчас равносильно слабости, что просто непозволительно по ярому мнению общества. Жалость, робость, нежность, сострадание, чувство долга — все эти почти вымершие виды качеств небрежно забрасываются в мусорную корзину устоев общества, а любое их проявление громогласно карается клеймом слабости.

Джордж Карлин написал эту статью после того, как умерла его жена, но, очевидно, что она актульна и по сей день. 

«Парадоксом нашего времени является то, что мы имеем высокие строения, но низкую терпимость, широкие магистрали, но узкие взгляды. Тратим больше, но имеем меньше, покупаем больше, но радуемся меньше. Имеем большие дома, но меньшие семьи, лучшие удобства, но меньше времени. Имеем лучшее образование, но меньше разума, лучшие знания, но хуже оцениваем ситуацию, имеем больше экспертов, но и больше проблем, лучшую медицину, но хуже здоровье. Пьем слишком много, курим слишком много, тратим слишком безответственно,смеемся слишком мало, ездим слишком быстро, гневаемся слишком легко, спать ложимся слишком поздно, просыпаемся слишком усталыми, читаем слишком мало,слишком много смотрим телевидение и молимся слишком редко. Увеличили свои притязания, но сократили ценности. Говорим слишком много, любим слишком редко и ненавидим слишком часто. Знаем, как выжить, но не знаем, как жить. Добавляем года к человеческой жизни, но не добавляем жизни к годам. Достигли Луны и вернулись, но с трудом переходим улицу и знакомимся с новым соседом. Покоряем космические пространства, но не душевные. Делаем большие, но не лучшие дела. Очищаем воздух, но загрязняем душу. Подчинили себе атом, но не свои предрассудки. Пишем больше, но узнаем меньше. Планируем больше, но добиваемся меньшего. Научились спешить, но не ждать. Создаем новые компьютеры, которые хранят больше информации и извергают потоки копий, чем раньше, но общаемся все меньше. Это время быстрого питания и плохого пищеварения, больших людей и мелких душ, быстрой прибыли и трудных взаимоотношений. Время роста семейных доходов и роста числа разводов, красивых домов и разрушенных домашних очагов. Время коротких расстояний, одноразовых подгузников, разовой морали, связей на одну ночь; лишнего веса и таблеток, которые делают все: возбуждают нас,успокаивают нас, убивают наc. Время заполненных витрин и пустых складов. Время, когда технологии позволяют этому письму попасть к вам, в то же время позволяют вам поделиться им или просто нажать “Delete”. Запомните, уделяйте больше времени тем, кого любите, потому что они с вами не навсегда. Запомните и горячо прижмите близкого человека к себе, потому что это единственное сокровище, которое можете отдать от сердца, и оно не стоит ни копейки. Запомните и говорите “люблю тебя” своим любимым, но сначала действительно это почувствуйте. Поцелуй и объятия могут поправить любую неприятность, когда идут от сердца. Запомните и держитесь за руки и цените моменты, когда вы вместе, потому что однажды этого человека не будет рядом с вами. Найдите время для любви, найдите время для общения и найдите время для возможности поделиться всем, что имеете сказать. Жизнь измеряется не вдохами и выдохами, а моментами, когда захватывает дух.